Интегральные исследователи-практики как йогины-пандиты
Проблема большинства работников интеллектуального труда, равно как и всех остальных, состоит в том, что они занимаются интеллектуализациями и иными активностями без попыток тренировки сознания, преобразования ума и чувств, изменения восприятия. (Мол, чем боженька и случайные сочетания факторов нас наделили, тому и рады.)
Иными словами, игнорируется пластичность сознания, психофизиологии, мыслительных и перцептивных процессов, а также мозга, нервной системы и организма в целом.
Особенно это печально наблюдать в отношении занимающихся философией, наукой, психологией, равно как и попытками осмыслить социальные процессы.
Изменение восприятия и преобразование сознания, самосознания и ментально-перцептивных процессов может быть достигнуто, в том числе, психотехническим путём — психотехниками работы с вниманием и сознаванием.
На самом деле, простроенная медитативно-созерцательная психотехническая практика (как поэтапная система — «йога») является наиболее надёжным способом стабилизации искомых изменений в сознании.
(Те же, кто интуитивным путём, ничего не зная о психотехнических системах, всё же нащупывает путь к подобному преобразованию, часто становятся уникумами-новаторами, выделяющимися из средового фона.)
Лет 15 назад я вдохновился идеей «исследователей-практиков» (или «учёных-практиков») — по-английски scholar-practitioners.
Для меня практикующий интегральный подход применительно к любой из дисциплин должен быть, прежде всего, интегральным исследователем-практиком.
Но рассматриваю я интегральных исследователей-практиков именно в трансрациональном ключе — как цельносознающих «йогинов-пандитов» или тех, кто стремится обрести такие квалификации.
(Вспомните знаменитое высказывание Кена Уилбера о том, что он «не гуру, а пандит». Он имел в виду вовсе не то, что его интересуют исключительно ментально-рассудочные умствования.)
Индийское слово «пандит» (распространённое в индуизме и буддизме) указывает на сведущего интеллектуала, вдоль и поперёк проработавшего философские системы своей традиции духовной мудрости.
Хотя сегодня это зачастую и не имеет место (есть интеллектуальное понимание, но нет прямого, недискурсивного переживания), но в древности базовый опыт медитативно-созерцательных практик и преобразования своего сознания и разума подразумевался по умолчанию.
Сходные стандарты сохранились до сих пор, к примеру, в тибетском буддизме, где особенно ценится не просто интеллектуальный знаток, а тот, кто в медитативно-созерцательном горниле по-настоящему усвоил и присвоил себе основные положения философской системы (или систем), с которой он работает.
В буддийской и индуистской йоге и аскетике понимается различие между просто концептуальным, или дискурсивным, знанием и недискурсивной, психосоматически интегрированной реализацией (постижением); то же самое можно сказать и о мистических направлениях христианства (например, православный исихазм), ислама, иудаизма и даосизма.
Такой поворот к диалектическому единству теории и практики я осмысляю ещё и как диалектику theoria (греч. «созерцание») и praxis. Теоретическое знание обретает энергийную силу в результате правильного воплощения преображающего созерцательного праксиса.
Однако само созерцание тесно соединено и с практической активностью по преобразованию не только самосознания, но и мира отношений, телесности, материального базиса и природы. В целостном, интегральном охвате не может быть иначе.
В этом смысле можно догадаться и о том, как я интерпретирую понятие «интегральная метатеория»: как metatheoria — «метасозерцание», или созерцательное метавидение.
(На самом деле это хотя и является в чём-то новой формулировкой, но находится в полном соответствии со стандартами и критериями, которые озвучивал Уилбер в своих продвинутых работах по интегральной метатеории.)
Впрочем, об этом я уже неоднократно высказывался в многочисленных своих выступлениях, постах, презентациях, и в рамках одной спонтанной заметки снова очерчивать этот герменевтический круг смыслов не с руки.
